Stav (shvil) wrote,
Stav
shvil

Сказка о неполоманном детстве -2

Вторая часть поста о Корфу и Дарреллах.
Начало - здесь.

Полочка номер девять - гости.




Семья может жить в замечательном месте, быть дружной, весёлой и не испытывать ни в чём нужды. Но детское счастье при всём этом никогда не будет полным без постоянно болтающихся в доме гостей. Гостей должно быть много, они должны быть ебанутыми на всю голову необычными. Время от времени дом должен побулькивать готовкой еды на всю ораву, суетой встреч и проводов, ветром чужих драм и переживаний и странными беседами за жизнь. Ребёнок может не участвовать во всём этом - фоновый шум прибоя из ночных разговоров взрослых будет работать сам по себе.





Какая это благодать!
Я вспоминаю, ночью летней
Так сладко было засыпать
Под говор в комнате соседней.

Там люди с нашего двора,
У каждого свой странный гонор.
Мир, непонятный мне с утра,
Сливается в понятный говор.

Днем распадется этот круг
На окрики и дребезжанье.
Но сладок ночью слитный звук,
Его струенье и журчанье.

То звякнут ложкой о стекло,
То хрустнут кожурой ореха...
И вновь обдаст меня тепло
Уюта, слаженности, смеха.

И от затылка до подошв,
Сквозь страхи детского закута,
Меня пронизывает дрожь,
Разумной слаженности чудо.

Я помню: надо не болеть
И отмечать свой рост украдкой,
И то, что долго мне взрослеть,
И то, что долго — тоже сладко.

Я постигаю с детских лет
Доверчивости обаянье,
Неведенья огромный свет,
Раскованность непониманья.

Да и теперь внезапно, вдруг
Я вздрогну от улыбки милой.
Но где защитный этот круг
Превосходящей взрослой силы?

Бесплодный, беспощадный свет
И перечень ошибок поздних...
Вот почему на свете нет
Детей, растеряннее взрослых.
Фазиль Искандер
Детство







"..Меня так занимали все эти люди с их разговорами, что я просто не знал, кого слушать. Лампы тихо разливали над столом теплый, золотистый свет, заставляли сверкать стекло и фарфор, зажигали огнем красное вино, когда оно лилось в стаканы.
-- Но, дорогой мальчик, вы же не разглядели там смысла... да, да, не разглядели! -- гремел голос Затопеча, склонившего свой горбатый нос над рюмкой.-- Нельзя судить о поэзии как о малярном ремесле. -- ...вот я ему и говорю: "Не стану я надрываться над рисунком меньше чем за десятку сеанс, это же дешевка", я говорю...
-- ...и на следующее утро я был парализован... Потрясен до основания... тысячи цветков... сорваны и смяты... я сказал, что больше не возьму кисть в руки... мои нервы сдали... целый сад исчез... фю-у-ить! И все... А я стоял там и смотрел... -- ...и потом я, конечно, принимала серные ванны...
-- А, да... гм... но, знаете, я считаю, что лечение ваннами несколько... э... несколько... знаете... несколько переоценивают. Мне кажется, девяносто два процента больных...
Тарелки с едой дымились, как вулканические конусы; в самом центре стола на блюде сияла гора ранних фруктов; Лугареция ковыляла вокруг гостей и потихоньку стонала; борода Теодора поблескивала в свете лампы; Лесли старательно катал хлебные шарики, чтоб обстрелять ими бабочку, летавшую вокруг лампы; мама раскладывала еду, всем слегка улыбаясь, и в то же время не спускала глаз с Лугареции; под столом холодный нос Роджера прижимался в немой мольбе к моему колену. Марго и все еще хрипевший Майкл говорили об искусстве:
-- ...вот я и думаю, что Лоуренс делает такие вещи гораздо лучше. Он отличается какой-то особенной свежестью, так сказать... Вы согласны?
Возьмем хотя бы леди Чэттерли, а?
-- Да, вполне согласен. К тому же он творит чудеса в пустыне... и пишет эту замечательную книгу... как ее там... "Семь столпов мудрости", что ли... Ларри и графиня тоже говорили об искусстве:
-- ...но ведь надо обладать простотой и наивностью, иметь ясный глаз ребенка... Возьмите лучшие детские стихи... возьмите Хампти-Дампти... Вот вам поэзия... наивность и свобода от штампов и затасканных приемов.
-- ...но это же будет пустой болтовней о простодушном подходе к поэзии, если вы собираетесь производить созвучия, такие же несложные, как желания верблюда...
Мама и Дюран:
-- ...можете представить, как это на меня подействовало... я был сломлен. -- Да, представляю. Такая досада, после всех этих волнений. Положить вам еще рису?
Жонкиль и Теодор:
-- ...и бельгийские крестьяне... ничего подобного я никогда не видела...
-- Да, здесь, на Корфу, и... э... мне кажется, кое-где в Албании, у крестьян существует очень... э... сходный обычай...
За окном сквозь узоры виноградных листьев проглядывал месяц, слышался странный, размеренный крик сов.."






Полочка номер десять - философия детской старости или эта музыка будет вечной, если я заменю батарейки.
Когда вырастаешь, то понимаешь, что бояться в детстве надо было не буку из шкафа, не подкроватного ворчуна и не вой собаки Баскервилей, затихающий на торфяных болотах. Бояться надо было того, что детские страхи закончатся и начнутся взрослые будни. Дарреллу повезло - у него было несколько встреч, которые, похоже, избавили его от этого страха.





Наверное самая светлая сцена в "Моей семье.." - это не описание красот острова и не пинг-понг юмора в эпизодах с родственниками, а встреча Джерри со старухой. Больной и, похоже умирающей старухой - мамой Кралевского. Один из плюсов весёлых книг - это то, что серьёзные и грустные моменты в них видны особенно ярко и выпукло. И то, что краски доброго юмора с соседних страниц могут смягчить любую тоску и безысходность.





Кралевский провел меня по коридору, открыл дверь и, к моему совершенному изумлению, впустил в большую темную спальню. Это был настоящий цветник. Повсюду стояли вазы, кувшины, горшки со множеством красивых цветов, сиявших в полутьме комнаты, словно драгоценные камни на стенах пещеры. С одной стороны стояла огромная кровать, и на ней среди груды подушек виднелась маленькая, почти детская фигурка. Когда мы подошли поближе, я подумал, что женщина эта очень старая, так как ее тонкое, болезненное лицо было покрыто густой сеткой морщин, избороздивших ее мягкую, бархатистую, словно молоденький гриб, кожу. Но больше всего поражали в ней волосы, густым каскадом спадавшие ей на плечи. Они занимали полкровати и были самого изумительного темно-рыжего цвета, какой только можно себе вообразить. Волосы сверкали и искрились, будто от огня, напоминая мне осенние листья или блестящую зимнюю шкурку лисицы.
-- Мама,-- тихо окликнул ее Кралевский, проходя через комнату и садясь на стул у кровати. --Мама, Джерри к тебе пришел.
Миниатюрная женщина подняла прозрачные, бледные веки и посмотрела на меня большими карими глазами, ясными и умными, как у птицы. Из глубины золотых волос она подняла тонкую, красивую руку в кольцах и с озорной улыбкой протянула ее мне.






Одиннадцатилетний ребёнок встретился с ребёнком за семьдесят. Или за восемьдесят, или за девяносто. И понял - на всю жизнь понял - что не надо бояться того, что детство неизбежно закончится. Потому что оно не. Совсем и никогда - не. Вернее, не совсем так. Детство заканчивается, но только для тех, кто сам решает закрыть эту дверь в лето. А для остальных, правда очень немногих остальных, дверь остаётся открытой до самого конца. И чем дальше - тем интереснее..





-- Говорят,-- начала она,-- говорят, что, когда человек становится старым, как я, в его теле все замедляется. Нет, я этому не верю. Это не так. У меня есть своя теория. Не в человеке все замедляется, а жизнь для него замедляется. Ты меня понимаешь? Все становится как бы затянутым, а когда все движется медленнее, заметить можно гораздо больше. Вам все видно! Все необыкновенное, что происходит вокруг вас, о чем вы даже и не подозревали прежде. Какое чудесное переживание, просто чудесное.





Можно прочитать много умных книг, сходить на кучу полезных семинаров по самопознанию, возобновлению связи с внутренним ребёнком и прочей психохрени. А можно минут пять простоять у кровати больной золотоволосой старухи с умными глазами птицы, приплясывая от желания попасть наконец в туалет, и понять до самой последней печёнки, что бояться - глупо. Очень глупо...





Она улыбнулась мне и поднесла руку в знак прощания. Мы с Кралевским направились к двери. На пороге я остановился, посмотрел назад и улыбнулся. Она лежала совсем неподвижно под покровом своих тяжелых волос. Когда я оглянулся, она еще раз подняла руку и помахала ею на прощанье. Мне казалось, что в полутемной комнате цветы придвигаются к ней, теснятся у ее кровати как бы в ожидании, что она расскажет им о чем-нибудь. Старая больная королева в окружении своего двора -- говорящих цветов.





Через несколько лет у Джерри будет ещё одна похожая встреча со стариком-ребёнком. Видимо, для повторения материала, на случай если первый урок позабылся в процессе подростковых бурь и военного времени. И вдруг в автобусе встретится старый полковник-пацан, с которым Джерри будет ловить черепашек и играть в солдатики. А потом он также неожиданно исчезнет..

– Пустяки, пустяки, - сказал он, высморкался, потом тщательно протер свой монокль и наконец протянул мне руку. - Ну, желаю удачи, мой мальчик. Надеюсь, что мы еще увидимся.
Увидеться нам больше не пришлось. Вскоре после этого его не стало.






На самом деле, за те две с половиной недели, которые мы были на Корфу, я успел побывать только в двух местах действительно связанных с Дарреллами.

Первым было Калами с Белоснежным Домом. На разграбление города у меня было минут пятнадцать-двадцать, в течение которых жена локализовала детей в магазине сувениров. Больше бы семейный бюджет не выдержал. Мне вполне хватило этого времени для получения главного поломнического прозрения: не важно, что всё это было не совсем в тех местах, где висит табличка, главное, что это было где-то рядом. Я носился по улочкам с фотоаппаратом, пугая японских туристов и греческих собак криками "Я Ленина видел!..." и был счастлив. Мне было пофиг, что сама семья Дарреллов жила не собственно в том доме, а неподалёку. Туристские натяжки стали не важны. Важен был этот спуск к морю в тени деревьев и паренёк возраста Джерри, стоящий у кромки воды. То, что у него в ушах были наушники от айфона, было мелкой незначительной деталью. Пацан-то - настоящий...



















Вторым озером было озеро Антиниотисса, то самое, куда они плыли на пикник тандемом из двух лодок, на борту которых страдальчески блевали Теодор и Додо. Водитель такси несколько удивился, когда я попросил заехать туда, но за ваши деньги - любой каприз. Озеро было на месте: грива из тростника и камышей, сосновый лес вокруг, песчаная дюна . Короче, ёлка была, игрушки висели, но как -то не радовали.



И тогда жестом Моисея, поднимающего над головой скрижали, я достал потрёпанную книгу 1979-го года издания и начал читать, идя по огибающей озеро дороге. Это было как провести ладонью по старой, покрытой пылью картине: ведёшь пальцем по строчке и видишь Спирро с острогой на мелководье рядом с пробующим поймать крабёнка Джерри, Лесли, поглаживающего ствол ружья пока мама вытаскивает куропаток из его охотничьей сумки, дремлющую у воды Марго и о чём то спорящих у костра Ларри и Теодора.









Случайно на ноже карманном
Найди пылинку дальних стран...

Вообще, читая книгу Даррелла в родной для неё обстановке, начинаешь замечать те моменты, которые пропускал, перечитывая её предыдущие 1349 раз... Скажем, концовки глав. Читаешь и видишь комнату в Лондоне середины пятидесятых, смотришь как из-за письменного тока поднимается грузный тридцатилетний мальчик. Он подходит к окну, долго смотрит (ну, на что он мог смотреть в своей Англии - конечно на дождь!) в него, набулькивает (нет, анисовку тут он наливать не будет, не тот интерьер, пусть наливает джин) на три пальца джина и думает, что глава почти закончена. В ней есть гекконы, собаки, пеликаны, родственники и много смеха, и осталось дописать последний абзац. Мальчик залпом выпивает джин, закуривает, возвращается к столу, и вместо панч-лайна завершающей шутки, достукивает на машинке несколько строчек светлой тоски по тому что было и уже не будет.





"...Темные волны несли туда белую пену от нашего кильватера и потом, у самых отверстий, начинали со свистом крутиться среди скал. За мысом горы отступили, их сменила чуть покатая равнина с серебристой зеленью олив. Кое-где к небу указующим перстом поднимался темный кипарис. Вода в мелких заливах была ясного голубого цвета, а с берега даже сквозь шум пароходных двигателей до нас доносился торжествующий звон цикад..."





"...пологий склон, спускавшийся прямо к морю. Весь холм и долины вокруг утопали в мягкой зелени оливковых рощ, серебрившихся, как рыбья чешуя, чуть только ветерок трогал листву. Посредине склона, в окружении высоких стройных кипарисов, приютился небольшой дом землянично-розового цвета, словно какой-нибудь экзотический плод, обрамленный зеленью. Кипарисы слегка раскачивались на ветру, как будто они красили небо к нашему приезду, чтобы сделать его еще голубее..."





"...Последний раз я видел Человека с Золотыми Бронзовками как-то под вечер, когда он сидел на пригорке у дороги. Наверно, он возвращался откуда-то с праздника, где выпил много вина, и теперь его качало из
стороны в сторону. Он шел и наигрывал на своей свирели грустную мелодию. Я громко окликнул его, но он не обернулся, а только приветливо помахал мне рукой. На повороте дороги его силуэт ясно обозначился на фоне бледно-сиреневого вечернего неба. Мне хорошо была видна потертая шляпа с перьями, оттопыренные карманы пиджака, бамбуковые клетки с сонными голубями и медленный хоровод чуть приметных точек -- это кружились над его головой золотые бронзовки. Но вот он уже скрылся за поворотом, и теперь передо мной было одно лишь бледное небо, где плавало серебряное перышко молодого месяца. Вдали, в сгустившихся
сумерках, замирали нежные звуки свирели..."






"...Мимо залива проплывала облезлая лодка, на корме ее стоял загорелый рыбак в рваных штанах и взмахивал веслом. Подняв руку, рыбак лениво посылал нам приветствие, а весло его, словно рыбий хвост, рассекало спокойное синее море, жалобно поскрипывало в воздухе и с легким чмоканьем погружалось в воду..."





"...Козы разбрелись среди олив и громким меканьем окликали друг друга, впереди ритмично позвякивал колокольчик вожака. Звонко заливались зяблики, а в миртах, выставив свою грудь, словно мандарин, выводила тонкую трель малиновка. Пропитанный росою остров искрился в лучах утреннего солнца, всюду кипела жизнь. Будь счастлив. Что же, кроме счастья, можно было испытывать в такое время года?.."









"...Сквозь ветки олив сияло залитое лунным светом море. Внизу, у родника, надрывались древесные лягушки. Две совы затеяли спор на дереве за верандой. По виноградным лозам у нас над головой осторожно пробирались гекконы, следившие лихорадочным взором за потоками насекомых, которых, словно водоворот, затягивал свет лампы..."





"...Почти целый час любовались мы этим ослепительным представлением, а потом светлячки стали возвращаться к берегу и постепенно рассеиваться. Вскоре и дельфины потянулись цепочкой в открытое море, оставляя за собой огненную дорожку, которая искрилась и сверкала и наконец медленно гасла, будто тлеющая ветка, брошенная в залив..."





Я смотрел на все ингредиенты счастья, аккуратно расфасованные по полочкам. Я смешивал их, взбалтывал, смотрел на свет, примеривал к реальности и держал два часа на пару. Не берёт. Даже если руки помыть - не берёт. Счастье Дарреллов на Корфу не поддавалось расщеплению, анализу и переносу на других людей.





Для другой семьи вся эта толстая книга света вполне могла бы уместиться в один унылый абзац:
"...переживая тяжёлую психологическую травму и спасаясь от неизбежного финансового коллапса, мать одиночка с четырьмя неуправляемыми детьми разного возраста переезжает в жаркую, грязную и шумную жопу мира. Борясь с отсутствием элементарных благ цивилизации, семья несколько раз меняет жильё в надежде найти что-то отвечающее минимальным санитарным нормам. Каждый из членов семьи справляется с кризисом по своему, стараясь сублимировать свои проблемы: мать с головой уходит в обсессивное приготовление еды, старший сын живёт иллюзией прославиться и стать писателем, средний сын постоянно разбирает и собирает в своей комнате разнообразное оружие, дочь ищет решение проблем в беспорядочных и кратковременных любовных интрижках, а младший ребёнок вообще по-настоящему чувствует себя своим только в компании животных. Все пьют..."





К этому времени я уже успел прочитать достаточно много о настоящей жизни семьи Джерри на Корфу и знал, что у Даррелов тоже всё было не так уж гладко. Но при этом у них получилось вырваться из рамок тоски. Не потому, что этой тоски не было, а потому что они были Дарреллами. Это раз.





А, во-вторых, есть книги, которые не надо предавать анализу. Это просто сказка. Сказка о неполоманном детстве. А также о том, что детство можно вернуть. Даже если ты - женщина таинственного возраста, достаточно взрослая, чтобы иметь четырёх детей. И всё это - возможно...





"Может, в жизни было по другому, только эта сказка нам не врёт..."






Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 88 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →